Зрелище, представшее перед офицерами, наконец пересекшими широкую, заставленную техникой площадь, предстало ужасающее… Край проезжей части, за который нельзя было заступать никому – по заступившему охрана открывала огонь без предупреждения – был отмечен быстроустанавливающимися заграждениями. В бетон было вделано еще при строительстве площади нечто вроде втулок и во время торжественных мероприятий в них вставляли штыри, на которых держались решетки заграждения. Сейчас все это было проломлено танком, а напротив трибуны еще и было забрызгано чем-то черным, не красным – а именно черным. Удар осколочно-фугасного танкового снаряда пришелся как раз туда, где стоял Светлейший – и теперь там не осталось ничего, бетон не был пробит – но все было изломано и искорежено, а людей просто разорвало на мелкие, не поддающиеся опознанию куски. Те, кто стоял ниже – охрана – были целыми, но относительно целыми. Их посекло осколками снаряда и мелкими осколками бетона, которые подействовали не хуже снарядных – кого-то порвало в куски, у кого-то оторвало голову, у кого-то – еще что-то. Кто-то был еще жив – черные человеческие обрубки,  они еще шевелились, некоторые даже стонали, но спроси в тот момент у любого из офицеров, есть ли выжившие, он бы ответил – нет. Все это – и те кто уже умер и те кто вот-вот должны были отправиться к Аллаху – воспринималось как единая, слитная, целая картина ужасающей смерти.

На второй трибуне картина была еще более жуткая, просто непредставимая человеческому разуму. Некоторые из тех, кто это видел – потом так и не смогли оправиться от увиденного.

Пули калибра 14,5 миллиметров – именно такого калибра пулемет был спарен с основным орудием в танке – при попадании в незащищенное ничем тело человека, да еще и с близкого расстояния просто разрывает его на куски. Это верная смерть, если Аллах милостив – то сразу, если же нет…

Вся вторая трибуна была залита кровью, крови было столько, что она текла по бетону ручьями, собираясь внизу в настоящее море. Все уровни трибуны представляли собой человеческое месиво – куски людей,  сами люди, смертельно раненые, но все еще цепляющиеся за жизнь и уже мертвые – разобраться было сложно.